логин пароль регистрация
кто тут=>


Новосибирский
поэтический
Марафон
Все конкурсы
поэзии России
Змейка
Хокку
блоги/авторы/ ленты блогов/
А Б В Г Д Е Ё Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
Новые записи БЛОГОВ
Плохая весть
Влад Пеньков в журнале *Этажи*.
Александр Пушкин на литсайте «ДУРНЫХ.НЕМА»
Новая публикация Влада Пенькова.
Возвращение лучших
На Рифме критика не принята...
ХОЖДЕНИЕ ПО МЯУ - МУКАМ
Пытки для инвалидов Крыма
О позоре
О прениях к стихотворению Марка Шехтмана
Евангелие от Джении
9 июня не стало Ирины Кузнецовой...
Наши!
Разумная вода
Ушёл из жизни Алексей Аистовъ...
КТО АВТОР?
Программа Память сердца
Новая подборка Влада Пенькова.
Положение о конкурсе им. Игоря Царёва *ПТИЦА - 2018*
ОЖИДАНИЕ ЧУДА
Рифма. Интернет-журнал *Эрфольг*.
Положение о Международной Волошинской премии 2018 года
Станислав Говорухин
Тареевские чтения- фестиваль и конкурс
Белые Розы Сибири - региональный литконкурс
Рифма. Поэтический альманах *Сетевая словесность*.
ГРЯЗЬ МЕРТВОГО МОРЯ
ЧИТАТЕЛЬ
Новая публикация Влада Пенькова.
Бирюзовый шторм opus 2

Новые отзывы БЛОГОВ:
Галь Дмитрий 07:59
Галь Дмитрий 07:57
Пеньков Влад 17:46
Долгушин Юрий 11:17
Стрелец Вик 01:39
Максимычева София 17:30
Галь Дмитрий 22:01
Юфит Татьяна 17:09
Долгушин Юрий 19:14
Ахадов Эльдар 08:42


Юдовский Михаил
Парикмахер (из сборника "Мир вокруг") 22.05.2011 23:16

В ранней юности я стригся раз в месяц и не читал газет. Теперь я стригусь приблизительно раз в три месяца и читаю не одну газету, а несколько. Если вы не улавливаете взаимосвязи, то я с удовольствием ее поясню: всевозможные новости я узнавал ранее не в печатном, а в живом виде от моего парикмахера. Если у вас есть знакомый парикмахер, вам совершенно незачем листать периодику или слушать радио. За то время, что он, вооружившись расческой и ножницами, колдует над вашей головой, вы узнаете всё, что вам нужно и не нужно, включая политику, спорт и прогноз погоды с развернутым комментарием. По всякому поводу у парикмахера имеется раз и навсегда сложившееся мнение, как правило скептическое. Даже от пресловутого прогноза погоды он не оставит камня на камне, сделав самые неожиданные обобщения.
– Они мне будут говорить, чтоб мы ждали потепления! – приговоравал в таких случаях мой парикмахер, на секунду оторвав ножницы от моих волос и указывая ими в потолок. – Как будто я их первый год знаю! Если они три раза в день не поморочат людям голову, то уже не смогут спокойно заснуть.
Причем было совершенно ясно, что под этим загадочным «они» подразумевается кто угодно, но не синоптики.
Парикмахера моего звали Яков Вениаминович. Я стригся у него с шестнадцати лет, для чего не ленился проделывать путь с городской окраины в городской центр. Небольшая на четыре кресла парикмахерская находилась на одной из улочек, резво взбегающей вверх от главной площади Киева. На протяжении истории площадь эта вела себя по-шпионски, то и дело меняя внешний облик и название. В прошлом Думская площадь, затем Советская, она лишь на моем веку успела также побывать площадью Калинина, Октябрьской Революции и Майданом Незалежности. Клумба, вокруг которой курсировали троллейбусы, сменилась округлым фонтаном, отчего площадь в народе прозвали «Рулеткой», а фонтан (уже не при мне) и вовсе преобразился в какое-то безобразие в виде неуклюжих ворот. Здесь прогуливались, ораторствовали, митинговали, ели мороженое, сахарную вату и пирожки, устраивали мирные, по счастью, революции и разбивали палаточные городки в оранжевых тонах. Улочка же, на которой священнодействовал Яков Вениаминович, почти не изменилась. Казалось, в этом укромном местечке время решило отдохнуть от бурлящих по соседству страстей.
Всякий раз, когда я появлялся в салоне, Яков Вениаминович встречал меня неизменной, превратившейся в своеобразный пароль фразой:
– Миша, вы, наверно, принимаете меня за лошадь. Зачем вы снова притащили мне эту охапку сена на голове?
– Яков Вениаминович, – отзывался я, – если бы я принимал вас за лошадь, то при моем уважении к вам я принес бы вам не сено, а овес.
Обменявшись паролем и отзывом, каждый приступал к своим обязанностям: я садился в кресло, а Яков Вениаминович любовно перебирал инструменты – отличного качества, где-то раздобытые за собственные деньги, – ритуально встряхивал свежим белоснежным покрывалом, заправлял его мне за воротник и принимался орудовать руками и языком. Для начала (я бы даже сказал, дебюта) он предлагал высказаться мне, чтобы слегка пополнить свою информационную копилку.
– Ну, что нового и интересного у вас слышно? – Даже когда мне было шестнадцать, Яков Вениаминович обращался ко мне исключительно на «вы».
Чувствуя себя дилетантом (я ведь всего-навсего хотел стать писателем), я пытался сочинить о себе что-нибудь красочное и из ряда вон выходящее. В зеркале я видел, как Яков Вениаминович, пробегая ножницами по моей голове, скептически приподнимает бровь и складывает губы в снисходительную усмешку. Тогда я отходил от темы «я» и осторожно касался последней игры киевского «Динамо».
– Киевское «Динамо»? – морщась, переспрашивал Яков Вениаминович. – А что это такое?
– Футбольная команда, Яков Вениаминович, – объяснял я с улыбкой.
– По-вашему, это команда? – ядовито интересовался Яков Вениаминович. – По-вашему, одиннадцать оболтусов, не считая запасных, внаглую продувшие на своем поле... – тут лицо его искажала гримаса отвращения, – ... московскому «Спартаку», это команда? Я вообще не понимаю, зачем они нацепили на себя трусы и майки. Почему бы им сразу не надеть костюмы в полоску и соломенное канотье и не взять в руки тросточки, если они пришли не играть, а делать променад? «Здравствуйте, господин Черенков, как поживает ваша бабушка? Извиняюсь, вы, кажется, куда-то спешите с мячом. Увидите нашего голкипера – передавайте ему привет». Они думают, что если стали в прошлом году чемпионами, так теперь им можно плевать в болельщиков, и это сойдет им с рук! Знаете, что бы я сделал на месте Лобановского? Привязал бы им к ноге тротиловую шашку, как консервную банку к кошкиному хвосту, чтоб они таки испугались и чуть-чуть забегали. Если вы, Миша, еще раз скажете мне, что киевское «Динамо» – это команда, я сделаю вам на голове последний день Помпеи и скажу, что это прическа.
Юдовский Михаил
22.05.2011 23:17
Якову Вениаминовичу было пятьдесят три года, из которых минимум сорок пять лет он отчаянно болел за «Динамо» Киев. Неудачи команды выводили его из себя больше, чем уборщица Зоя, то и дело не к месту вторгавшаяся в зал с половой щеткой в руках. Минуты две-три Яков Вениаминович стоически терпел ее манипуляции, после чего разражался короткой, но прицельной тирадой:
– Зоя, что вы так резко метете на меня? Метите плавно и в другую сторону.
– У вас свое дело, Яков Вениаминович, а у меня свое, – огрызалась та.
– Дело? – изумленно поднимал брови Яков Вениаминович. – Поздравляю, у нашей Зои появилось дело! Что ж вы, Зоечка, всё еще тут стоите? Бросайте щетку и бегите заниматься вашим делом.
– Доуберу и побегу, – невозмутимо отзывалась Зоя. – От вас, Яков Вениаминович, так хоть на край света.
– Боюсь, этот край света снова-таки окажется под моим парикмахерским креслом, – приподняв расческой клок моих волос и пройдясь по нему ножницами, вздыхал Яков Вениаминович. – Как бы мне, Зоечка, иногда хотелось, чтоб вы и ваша щетка поменялись местами! Чтобы она смела вас в кучу и вымела из зала куда-нибудь в Херсонскую область или хотя бы на Саксаганского. Кстати, – он глядел на меня в зеркало, – вы ведь знаете художественный салон на Саксаганского – угол Красноармейской?
– Знаю, – кивал я.
– Как вам нравится, что там устроил Кришталевский?
– А кто такой Кришталевский?
– Боже мой, этот человек не знает Кришталевского! – Яков Вениаминович поднимал глаза к потолку. – Он же ваш коллега!
– Что, тоже пишет?
– Нет, тоже сумасшедший. Представьте себе, скрутил в каком-то троллейбусном парке у троллейбуса руль и притащил его в салон под видом произведения искусства. Требовал, чтоб с ним расплатились немедленно и в долларах. А когда ему вместо долларов дали милиционера со свистком, стал орать, что он гений, что Саксаганского еще переименуют в Кришталевского, а они все вместе, включая милиционера, и каждый в отдельности, опять-таки включая милиционера, просто... Зоя, вы еще здесь? – Он с досадой косился на уборщицу. – Вы мне мешаете сказать нужное слово.
– Можно подумать, я этих слов не слышала, – фыркала Зоя. – Я такие слова слышала, какие вы, Яков Вениаминович, в синагоге не слышали.
– Она еще и антисемитка, – удрученно констатировал Яков Вениаминовч. – Ей мало мести чужие волосы, ей еще надо гнать волну. Что ж вы ее тут гоните? Идите в «Память» и гоните там... Кстати, как вам нравится Горбачев? – совершал он очередной, не слишком плавный переход.
– А что Горбачев?
– Нет, по-вашему, это – умный человек? По-вашему, умный человек, который таки хочет вести за собой народ, будет запрещать водку в стране, где она более священный символ, чем гимн, флаг и герб вместе взятые? Каким местом он себе это представляет? Он же всех потравит самопалом! Вы на секунду допускаете, чтоб наши люди перестали пить? Хорошо, они не будут пить водку. Они будут пить тормозную жидкость и тройной одеколон, которым я не позволяю себе побрызгать клиента. Если это цель перестройки, то я лично встану перед Зоей на колени и попрошу ее написать мне рекомендацию в «Память».
– Шо вы ко мне прицепились с вашей «Памятью»? – огрызалась Зоя. – Вы бы, Яков Вениаминович, за своей памятью лучше следили. А то вчера ушли, а сами ножницы свои оставили. А они, между прочим, больших денег стоят. А если б я и вправду такая гадюка была, как вы про меня говорите, и прибрала их потихоньку?
– Что вы, Зоечка, – смущался и краснел Яков Вениаминович. – Когда это я вас гадюкой называл?
– Так по-другому называли.
– Зоечка, заечка, я ж любя! Я же с вами ни за какие деньги не расстанусь! Наша ж парикмахерская без вас – как Лувр без Джоконды!
– Вот и берите себе свою анаконду, раз вам гадюка не подходит! – не слушая его, в голос лелеяла обиду Зоя. – Оно мне надо, такое счастье, горбатиться тут за три копейки и еще гадости про себя выслушивать!
Яков Вениаминович окончательно терялся, затем, отложив ножницы и расческу, открывал свой портфель и извлекал оттуда плитку шоколада.
– Вот, – протягивал он шоколад уборщице, – берите, Зоинька. Это «Аленушка», ваш любимый.
– Шо вы меня шоколадом хотите замаслить, – ворчала Зоя, разворачивая фольгу и откусывая здоровенный кусок. – Можно подумать, я шоколада не видела.
Мир, однако, был восстановлен, и Зоя, перемазанная в шоколаде, быстренько убиралась со своей половой щеткой из зала. А когда я в следующий раз приходил стричься, она и Яков Вениаминович уже с прежней нежностью рычали друг на друга. Проходили месяцы, шли понемногу годы, всё с удивительной скоростью менялось на глазах, за исключением парикмахерского салона, в котором Яков Вениаминович встречал меня неизменной фразой:
– Опять вы мне, Миша, притащили эту копну сена. Вы, всё-таки, принимаете меня за лошадь.
– Овес кончился, Яков Вениаминович, – оправдывался я. – Инфляция в стране. Когда показываешь людям деньги, они смотрят на тебя так, будто хотят зарезать.
– Какая страна, такие и деньги, – философски отвечал Яков Вениаминович. – Их же теперь и деньгами никто не называет – так, купоны. Удивительно мерзкое слово. Стричь купоны. Таки много ли с них настрижешь? Говорю вам как парикмахер – клок с паршивой овцы с них настрижешь. А еще в Европу лезем! – он мученически поднимал глаза к потолку. – Скажу вам по секрету: ни та страна, что стала этой, ни эта, что стала той, никогда европейскими не будут.
– А какими же они будут? – спрашивал я. – Азиатскими?
– И азиатскими не будут. Никакими не будут. Так и проплавают, как известный вам предмет в проруби. И не надо, не надо мне говорить про всякие там веянья и политические нюансы! Я эти самые нюансы уже пятьдесят пять лет, как имею перед собой. Я их уже тридцать восемь лет, как стригу и брею. И вот что я вам скажу: зачем мне знать какие-то нюансы, когда всё дело в ковре.
Юдовский Михаил
22.05.2011 23:18
– Что? – не понял я. – В каком ковре?
– В обыкновенном. У вас дома есть ковер?
– Есть.
– И где он у вас дома?
– На полу.
– А еще где?
– Ну, на стене висит.
– Вот именно. – Яков Вениаминович кивнул так, словно ничего иного и не ожидал от меня услышать. – На стене висит. Вы знаете, полтора года назад мой двоюродный брат уехал в Америку. Болтался, как полагается, пару недель в Вене, потом три месяца сидел в Италии и ждал у моря погоды, потом добрался таки до своей Америки. Так вот, он писал, что ни в Европе, ни в Америке никому в голову не придет вешать ковер на стену. Так делают только в Азии и у нас. Ну, и зачем мне ваши политические нюансы? Народ, который вешает ковры на стену, уже принципиально не мыслит по-западному. Я не говорю, что это плохо, и не говорю, что это хорошо. Пусть ковер лежит или висит, где ему хочется. Вы знаете, один ваш коллега...
– Что, такой же сумасшедший? – вспомнив историю с Кришталевским, поинтересовался я.
– Нет, на этот раз такой же поэт. Так вот, он прямо-таки в этом кресле сочинил коротенький стишок. Хотите, прочитаю? Он, правда, немножко с грубостями...
– Да ради Бога, – улыбнулся я.
– Ну, так слушайте, пока сюда Зоя со своей щеткой не пришла: «На кой нам хер переть в Европу? Не можешь срать – не мучай жопу».
Я снова улыбнулся, но не очень весело.
– Что, разве не смешно? – удивился Яков Вениаминович.
– Смешно, – кивнул я. – Яков Вениаминович, я... Вы знаете, я, видимо, у вас в последний раз стригусь.
– Вы что, – нахмурился тот, – нашли себе лучшего мастера?
– Боже упаси! Лучшего мне от тайги до Британских морей не найти.
– А в чем же дело? – не отреагировал на комплимент Яков Вениаминович.
– Уезжаем мы с семьей. Вроде вашего двоюродного брата.
– Что, тоже в Америку?
– Нет, в Германию.
Рука парикмахера застыла с ножницами в воздухе, повиснув над моей головой.
– Куда? – переспросил он.
– В Германию.
– Миша, – сказал Яков Вениаминович, – все эти годы, что вы стриглись у меня, я ни разу не попросил у вас справки из психического диспансера. Не заставляйте меня об этом жалеть, скажите, что вы пошутили.
– Нет, Яков Вениаминович, я не пошутил.
– В Германию! – Лицо Якова Вениаминовича изобразило совершенную безнадежность. – Хорошо, люди уезжают отсюда, и это их дело. Пусть едут. Пусть едут в Америку, пусть едут в Израиль. Но когда еврейская семья в здравом уме и твердой памяти уезжает в Германию...
– Это уже не та Германия, Яков Вениаминович, – сказал я.
– Совершенно не важно, та она или не та! Важно, что она – Германия. Вы знаете, Миша, – несколько мягче добавил он, – моя покойная мама, когда была девочкой, мечтала стать балериной. Она таки не стала балериной, она стала портнихой в индпошиве. Так вот, если бы она узнала, что я собираюсь ехать в Германию, она бы сделала пируэт в гробу.
Я, не сдержавшись, фыркнул.
– Я смотрю, у вас уже вполне немецкое отношение к юмору, – покосился на меня Яков Вениаминович. – Русский мат вас не смешит, а еврейская женщина в гробу смешит... Всё-всё! – поспешно замахал он руками, видя, что несколько переборщил. – Извините, ради Бога. Езжайте, куда хотите. Боже мой, но у кого ж вы там будете стричься? – неожиданно воскликнул он. – Эти немецкие парикмахеры в два счета сделают из вас маленького Ганса. Придется мне сотворить из вас картинку, чтоб вы по крайней мере на первых порах смотрелись прилично. Хотя, – он усмехнулся, – мне сейчас очень хочется устроить из вашей головы битву за Берлин. Сидите тихо и не говорите ни слова про вашу Германию, пока у меня в руках ножницы.
Почти минуту он стриг меня молча, затем, почувствовав профессиональную ущербность, не выдержал:
– Ну, и зачем вам сдался этот Содом с геморроем?
– Вы о Германии?
– Нет, я об острове Гваделупа.
– Сам не знаю, – ответил я. – Трудно объяснить.
– Объяснить, как раз, легко, – не согласился Яков Вениаминович. – Вы едете класть ковер на пол.
– Яков Вениаминович, – сказал я, – давайте оставим это. Лучше скажите, что вам прислать из Германии.
– Миша, – ответил парикмахер, – вы сначала станьте раджой, а потом уже раздавайте слонов.
– А если стану? Может, инструменты какие-нибудь? В Германии отличная сталь.
– А газовые печи еще лучше. Знаете что, если вы, дай вам Бог, когда-нибудь сильно разбогатеете, пришлите мне мешок овса. В компенсацию за ту копну сена, которую вы таскали ко мне все эти годы.

Уже много лет я живу в Германии, где раз в неделю читаю газеты и раз в три месяца стригусь. Газеты я читаю русскоязычные и стригут меня тоже на русском языке – учитывая специфику парикмахерского ремесла, словосочетание это вполне уместно. Парикмахершу мою зовут, как ни смешно, Зоей. Жизнь щедра на подобные балагурства. Зоя приходит стричь меня на дом, и отрезанные ею волосы я убираю сам. Став клиентом новой Зои, я одновременно взял на себя функции старой. Это ничуть не обидно, но нездоровая ирония судьбы в этом присутствует. За работою Зоя, естественно, ведет со мною беседы. Она почти не касается политики, совершенно не говорит о спорте и бегло поминает погоду, не делая обобщений. Чаще она рассказывает о новом доме, который недавно построил ее муж, о детях, которые вот-вот пойдут в школу, о неприличном росте цен в магазинах и прочих житейских мелочах. Разговоры эти, как правило, проносятся мимо меня, не задевая во мне жизненно важных струнок. Я слушаю, киваю, соглашаюсь, порою вставляю какое-нибудь бессмысленное замечание. И с удивлением ловлю себя на мысли, что больше всего на свете мне сейчас хочется узнать, какой еще фокус выкинул совершенно неизвестный мне Кришталевский.
Юдовский Михаил
23.05.2011 01:27
НАДЬ, это когда в них подольско-еврейская интонация вплетается. Тебе ведь "Укротительница" одесской не показалась? Интересно, что читая "Жаркое бабы Фиры" в нем обнаружили свой дворик не только киевляне и одесситы, но и жители кучи других украинских городов, а также русских (включая Москву и Питер), белорусских, молдавских и даже - что меня удивило - одного закавказского и одного среднеазиатского.
Юдовский Михаил
23.05.2011 12:54
САША, не повредит! Тем более, что - судя по технике исполнения (мел, асфальт) - надпись свежая.
Юдовский Михаил
23.05.2011 13:34
... как сказали людоеды с Сейшельских островов, поймав англичанина, француза и немца :)
Тюренков Василий
23.05.2011 20:36
Классно, Миша. Самое дорогое для меня в твоей прозе -- отношение к жизни. И ещё этакое двуединство мира -- он во мне и я в нём.
Шаихова Майя
24.05.2011 00:18
Е, как здорово, Миш; и сам сюжет, и снопы, и тема восприятия мира двумя поколениями - недаром две Зои.
Автобиографическое?
Юдовский Михаил
24.05.2011 01:29
ВАСЯ, спасибо. Понимаешь, мы с жизнью уже столько лет знакомы, что научились друг друга прощать :)

МАЙЯ, спасибо. Рассказ атобиографичен в допустимых дозах. Скажем, в совпадении имени героя с именем автора :)

{предыдущее автора] [следующее автора}
{предыдущее по хронологии] [следующее по хронологии}

Написать модератору
Партнеры:
альманах Эрфольг

Rambler's Top100

Идея и подержка (c) Бочаров Дмитрий Викторович 2003-2013
php+sql dAb 2003-2005
Техническая поддержка -
пишите_в_теме_rifma-help